Что бы сказал Лев Толстой на “Вечернем Урганте”

Карл Булла / Наталья Носова / Спутник
Вот представьте, что кто-нибудь вроде Урганта позвал бы к себе Льва Толстого. Как бы это было?

– Лев Николаевич, как вы себя чувствуете прямо сейчас?

– Спасибо, отлично. Здоровье лучше. Гости свалили. На душе радостно.

– У вас часто бывают гости? Наверное, к Вам постоянно наведываются просители, бедные и обездоленные?

– Пропасть просителей. Обделенные землею вдовы, нищие. Как это мне тяжело, потому что ложно. Я ничего не могу им делать. Я их не знаю. И их слишком много. И стена между мной и ими. Я чувствую, что ко мне отношение людей – большинства – уже не как к человеку, а как к знаменитости. Приходят к человеку, приобретшему известность значительностью и ясностью выражения своих мыслей, приходят и не дают ему слова сказать, а говорят, говорят ему или то, что гораздо яснее им, или нелепость чего давно доказана им.

Сегодня после обеда было: рабочий "Союза русского народа", выпивший, уговаривал меня вернуться в церковь, добродушный, но совершенно безумный. Потом женщина с двумя огромными конвертами, требующая, чтоб я прочел... "крик сердца". И тщеславие, и мания авторства, и корысть. Я огорчился – надо было спокойнее.

– Сейчас все люди вашего возраста очень боятся стареть и прибегают к различным средствам омоложения. Чувствуете ли вы, что стареете и как вы к этому относитесь?

– В старости отмирают способности, внешние чувства, которыми общаешься с миром: зрение, слух, вкус, но зато нарождаются новые, не внешние, а внутренние чувства для общения с духовным миром, – и вознаграждение с огромным излишком. Я испытываю это. И радуюсь, благодарю и радуюсь.

– Вам можно позавидовать: старости вы не боитесь, живете в достатке… Неужели вас ничего не тяготит, не мучает?

– Одно из самых тяжелых условий моей жизни – это то, что я живу в роскоши. Все тратят на мою роскошь, давая мне ненужные предметы, обижаются, если я отдаю их. А у меня просят со всех сторон, и я должен отказывать, вызывая дурные чувства.

– Самое большое ваше огорчение и грех – роскошь? О чем еще вы сожалеете?

– Думал о том, как я стрелял птиц, зверей, добивал пером в головы птиц и ножом в сердце зайцев без малейшей жалости, делал то, о чем теперь без ужаса не могу подумать.

– Вас многие считают чуть ли не богом. Думаете ли вы о себе, как о хорошем человеке?

– Я ужасно плох. Две крайности – порывы духа и власть плоти. Мучительная борьба. И я не владею собой. Ищу причины: табак, невоздержание, отсутствие работы воображения. Все пустяки. Причина одна – отсутствие любимой и любящей жены.

– Но ваше семейство со стороны выглядит абсолютно благополучно. Неужели у Вас и Софьи Андреевны проблемы?

– Она перестала быть женой. Помощница мужу? Она уже давно не помогает, а мешает. Мать детей? Она не хочет ею быть. Кормилица? Она не хочет. Подруга ночей. И из этого она делает заманку и игрушку. Ужасно жаль детей. Я все больше и больше люблю и жалею их.

– Есть ли у вас взаимопонимание с детьми?

– Очень тяжело в семье. Тяжело, что не могу сочувствовать им. Все их радости, экзамен, успехи света, музыка, обстановка, покупки, все это считаю несчастьем и злом для них и не могу этого сказать им. Я могу, я и говорю, но мои слова не захватывают никого. Они как будто знают не смысл моих слов, а то, что я имею дурную привычку это говорить.

– Лев Николаевич, за последние сто лет роман “Война и мир” стал Вашим самым популярным произведением. Вы согласны с тем, что это лучшее из написанного Вами?

– Это все равно, что к Эдисону кто-нибудь пришел и сказал бы: "Я очень уважаю вас за то, что вы хорошо танцуете мазурку”. Я приписываю значение совсем другим своим книгам.

– Каким именно?

– Например, рассказу 1872 года “Бог правду видит, да не скоро скажет”.

– Какие у вас дальнейшие творческие планы и замыслы?

– Я, должно быть, всем надоел своими не перестающими писаниями все об одном и том же (но крайней мере, так это должно казаться большой публике). Надо молчать и жить; а если писать, и то если очень захочется, то только художественное, к которому меня часто тянет. И, разумеется, не для успеха, а для того, чтобы более широкой аудитории сказать то, что имею сказать, и сказать, не навязывая, а вызывая свою работу. Помоги Бог.

– Чего вы боитесь?

– Я боялся говорить и думать, что все 99 из 100 – сумасшедшие. Но не только бояться нечего, но нельзя не говорить и не думать этого. Если люди действуют безумно (жизнь в городе, воспитание, роскошь, праздность), то наверно они будут говорить безумное. Так и ходишь между сумасшедшими, стараясь не раздражать их и вылечить, если можно.

– Вам, кажется, не очень нравится жить в городе. Но зимой Вы обычно живете в своей московской усадьбе в Хамовниках. Каковы ваши ощущения от жизни в  современной Москве?

– Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию, и пируют. Народу больше нечего делать, как, пользуясь страстями этих людей, выманивать у них назад награбленное. Мужики на это ловчее. Бабы дома, мужики трут полы и тела в банях, возят извозчиками.

– А что вы сами любите?

– Часто с ужасом случается мне спрашивать себя: что я люблю? Ничего. Положительно ничего. Такое положенье бедно. Нет возможности жизненного счастья; но зато легче быть вполне человеком-духом, "жителем земли, но чуждым физических потребностей".

– Что для Вас Бог?

– Как ни странно это сказать: знание Бога дается только любовью. Любовь есть единственный орган познания его.

– Лев Николаевич, что бы вы посоветовали нашим зрителям? Как жить?

– Жить до вечера и до веку. Жить так, как будто доживаешь последний час и можешь успеть сделать только самое важное. И вместе с тем так, как будто то дело, которое ты делаешь, ты будешь продолжать делать бесконечно.

Все ответы Льва Толстого приводятся по его дневнику.

 

Было интересно? Тогда подпишитесь на страницу Russia Beyond на фейсбуке
А вот еще

Наш сайт использует куки. Нажмите сюда , чтобы узнать больше об этом.

Согласен